Собранье пёстрых глав
Пополнение коллекции проекта TheatreHD – подробное, но необременительное изложение базисной русской классики – пушкинского романа в стихах; про любовь, судьбу, вешние воды и заморозки.
Егор Перегудов начинает спектакль сразу с седьмой главы – впрочем, и с начала романа тоже,
потому что строчки, где говорится о времени, когда Ленский уже погиб на дуэли, произносит герой Евгения Парамонова, обозначенный в программке Дядей самых честных правил. А от теперь уже баснословного дяди Пушкин – вместе со своим Евгением – и танцуют. Дядя появится на сцене ещё не раз – собеседником героев, комментатором происходящего; несколько небольших, но значимых ролей и у Олега Сапиро; вообще, игра – суть этого «Онегина»; и первыми словами спектакля – своего рода, эпиграфом – выбран тот фрагмент из эпитафии Ленскому, что заканчивается на неожиданно мажорной (пусть саундтрек и звучит в миноре) ноте: «О нём два сердца, может быть, ещё грустят… На что грустить?» И надгробие, на которое посматривает Дядя – как игрушка: кучка камней-голышей.
Художник спектакля Владимир Арефьев – повелитель воды (см. хотя бы недавний «Лес»); и в «Онегине» её журчанье открывает спектакль; она сочится из бревенчатой стены – потому что, как у Пушкина, был вечер и воды струились тихо;
и потому что за водой – свежесть, младость, движение.
Распалённый балом и любовью герой может сбить горячку, пригубив холодной влаги, фольклорные дéвицы – запустить по сценическим ручейкам кораблики, Няня – окропить святой водицей Татьяну, набрав целую пригоршню, что, впрочем, понятно. Выражения, с которым Варвара Бочкова читает роль, экспрессии и троекратной громкости хватило бы на несколько Татьян; хочется остудить. Онегин Мамуки Патаравы (интервью с актёром – здесь) – чайльдгарольдовский эталон; выпрыгивает из жестяной ванны холодным красавцем, сохраняет осмысленную дистанцию – и как сноб-герой, и как актёр, не сливающийся с персонажем. В петербургском финале Арефьев сковывает водный аттракцион льдом: сосульки нависают сталактитовой грядой. Я бы промолчал об этом сильнодействующем визуальном эффекте – ведь спойлер! – если бы его не раскрывали предлагаемые театром фотографии.
В рецензиях на спектакли и фильмы по классике сюжетные спойлеры не страшны – всё, в конце концов, известно с младых ногтей; сюрпризов и удивительного ждёшь от стиля, драматургии, художественных и пластических решений. Их в спектакле немало;
чужой опыт не укротил режиссёрское сердце Перегудова – а до него за «Онегина» в 21-м веке брались Юрий Любимов, Анатолий Васильев, Римас Туминас, Алвис Херманис, Тимофей Кулябин.
И в этой «исторической перспективе» «Евгений Онегин» в Театре Маяковского кажется отчасти миксом всех предшественников. Я не имею в виду прямые заимствования – Перегудов ставит как раз свежо, без оглядок; это своеволие зрительской памяти, находящей в новой работе поэтическую метафорику Херманиса, абсурдистский трагизм Кулябина, прямой площадной диалог Любимова, постмодернистскую иронию Херманиса и васильевские метаморфозы быта и метафизики.
Перегудов прекрасно понимает:
то, что для Пушкина было живой действительностью, в сегодняшней инсценировке не может не преломляться эстетизацией прошлого.
Но выдерживает баланс: все приметы исторического, «костюмного» спектакля, включающие и размеренность деревенской жизни, где единственный страх – как бы брусничная вода им не наделала вреда, и бал (в сдержанной хореографии работавшего с Кириллом Серебренниковым Игоря Шаройко aka Шарøйко), и вкрапления народного искусства (консультант по фольклору – Сергей Старостин), не доминируют настолько, чтобы вытеснить на второй план человеческие характеры.
Театр – игра снов; Перегудов сполна использует сновидческую природу театральной условности. Не боясь наивности эскизной иллюстрации: вот Ленский (Никита Языков) говорит про волну и камень – и камень летит в воду. Когда доходит до смены времён года, дворовый мальчик – в исполнении дородного Олега Сапиро – рассыпает бумажный снег: очень обаятельный буквализм,
чистое театральное веселье.
Мечтательная прогулка Татьяны оборачивается спонтанной экскурсией по онегинским местам, комично проводимой ключницей Анисьей (Мария Фортунатова). Ленский берёт гитару рок-барда и поёт «Я помню чудное мгновенье». Про Няню со святой водой уже сказал; Няня Татьяны Орловой вообще чудо как хороша; понимает и пушкинский, и наш, современный мир – и связывает их; ну а в страшном Татьянином сне она является Пиковой дамой-графиней.
В лёгком, несмотря на почти трёхчасовой хронометраж, спектакле достаточно тревожных сцен, и граница между потехой и жутью так же прозрачна, как между сном и явью. За чудесной сценой святочного гадания («чья кольца? моя кольца!»), не принесшего Татьяне обещаний сватовства, следует объяснение Онегина; и тут призраком является Князь, изувеченный в сраженьях, грядущий муж Татьяны. Уже убитый Ленский и угнетённый дуэльной удачей Онегин долго не могут расстаться в танце смерти. Ольга (Алёна Васина) танцует с подвенечным платьем, которое стало саваном.
Онегин незабываемо играет с огнём – когда уподобившейся бильярдному кию тростью гасит пламя свечей.
Ну и дальше действительно спойлер – не читайте, если не хотите до просмотра узнать, что стало с письмом Татьяны. А что с ним, хрестоматийным до скрежета зубовного, делать сегодня, думаю, было одним из ключевых вопросов для режиссёра.
Ответ получился выдающимся:
прочитать это письмо – уже в финале – доверено тому, кому оно было адресовано; кто не вник, не оценил, не ответил. Абсолютно справедливо; ведь и роман, и спектакль носят его имя.
